Принцип кулака против атома: воспоминания вентспилсчанина о Чернобыле

— Где вы были в момент, когда прозвучал первый сигнал тревоги?

— В то время я проходил срочную службу в Кохтла-Ярве, в Эстонии. Всё произошло очень быстро. Утром 26 апреля, около трёх часов ночи, в полк поступила радиограмма с приказом срочно проверить уровень радиации. Такие распоряжения тогда получили все части и полки в Прибалтике — нужно было провести замеры и отправить данные в центральный округ в Риге, где находился штаб. Когда измерения были завершены и информация передана, спустя некоторое время прозвучала команда «Тревога». В кратчайшие сроки сформировали полк, нас погрузили в эшелоны, и четыре дня мы ехали поездом к месту событий. Всё преподносилось как учения. Но очень быстро стало ясно, что это не обычные учения — ничего настолько срочного раньше не происходило. Я успел написать письмо домой, и отец сразу понял, что дело серьёзное.

— Какими были дорога и настрой солдат?

— Даже за эти четыре дня пути мы так и не узнали ничего конкретного. Мы были молодыми ребятами со всего огромного Союза — с Кавказа, из Узбекистана, Литвы, России. Все считали себя частью одной большой страны, были как братья и сёстры, поэтому никто не задавал лишних вопросов, никто не делил людей по национальностям — царили патриотизм и чувство воинского долга. Государство держало информацию в строжайшем секрете: любой ценой нужно было провести первомайские праздники, чтобы не испортить людям настроение. Только после праздников, когда гуляния закончились, официально сообщили об аварии. В зону мы прибыли 15 мая.

— Как выглядело это место, когда вы туда попали?

— Чернобыль — старинный городок в тридцати километрах от станции, словно декорация для исторических фильмов о революции. А вот Припять, где находилась сама АЭС, была ультрасовременным атомным городом с лучшими технологиями того времени. Стоя на центральной площади Чернобыля, через степь можно было как на ладони видеть огромные трубы станции и реакторы. Нас сразу отправили в красную зону — в палаточный лагерь буквально в нескольких шагах от опасного объекта. В момент взрыва переменчивый ветер разнёс радиоактивную пыль по большей части Европы.

— Какими были ваши основные задачи и как проходила повседневная жизнь в зоне?

— Работы было огромное количество. Нас разделили по секторам, и одна из групп рыла гигантские котлованы, куда свозили всё подряд: заражённую технику, вещи, а также уничтоженный скот — чтобы радиация не распространялась за пределы зоны. Мы были словно санитары во время чумы. Самое жуткое ощущение возникало в опустевших деревнях. Людей эвакуировали в спешке — они успевали взять только документы и детей. По вечерам, во время обходов, вокруг стояла мёртвая тишина, лишь скрипели ставни брошенных домов. Не было ни лая собак, ни пения птиц. Только посты химической защиты у выездов пытались отмывать технику, стараясь хоть как-то сдержать распространение радиации.

— Правда ли, что радиация вызывала странные мутации в природе?

— Да. Осенью всё выглядело сюрреалистично. Плоды были ненормальных размеров — представьте себе грушу величиной с арбуз или четыре груши, сросшиеся в один огромный ком. В лесах было столько грибов, что через них невозможно было пройти, но никто к ним даже не прикасался. Контраст был поразительный: в садах — гигантский урожай, а в магазинах всё закрыто толстой плёнкой, и жителей обслуживали автолавки.

— Каким было ваше снаряжение и защищало ли оно?

— Тогда никто толком не понимал, какими будут последствия, решения приходилось искать прямо на ходу. Наши дозиметры рядом со станцией вообще не работали — уровень радиации был настолько высоким, что показатели просто зашкаливали. Приборы начинали что-то показывать только километрах в двадцати от станции. В августе нам выдали специальные костюмы, пропитанные свинцом, которые должны были защищать от излучения. Но материал оказался настолько плотным, что в летнюю жару люди буквально задыхались и горели в них. Кожа не дышала, тела покрывались болезненной сыпью, поэтому эти костюмы быстро заменили обратно на старые резиновые комбинезоны и противогазы. Осенью мы получили более современные японские дозиметры — серебристые брелоки, которые каждый вечер вставляли в специальный аппарат, чтобы считать полученную за день дозу облучения.

— Как выглядела ваша жизнь в лагере?

— До самого сентября нашим домом были палатки. Позже в деревне Рача, примерно в ста километрах от станции, построили стационарный лагерь. Там даже пытались создать хоть какой-то уют — появились дорожки, клумбы с цветами. В заброшенных деревнях орудовали мародёры, да и среди солдат случалось всякое: кто-то менял армейские сапоги на местный самогон, что нередко заканчивалось отравлениями. С питанием поначалу тоже было тяжело — нас в основном кормили старыми консервами со складов. Ситуация улучшилась позже, когда построили большие ангары-столовые, где одновременно могли есть до 300 человек. Там еда уже была действительно хорошей. Чтобы хоть немного поднять нам настроение, в лагерь периодически приезжали известные артисты с концертами. Те, кто в это время был свободен от смены, с удовольствием ходили их слушать.

— Замечали ли вы проблемы со здоровьем и как за этим следили?

— Первые симптомы появились уже через месяц. Волосы на ногах можно было буквально стирать рукой, начали выпадать волосы на голове. Появились слабость и высокое давление. Никаких специальных лекарств или профилактических средств нам не давали. Более серьёзная медицинская помощь появилась только осенью. Для резервистов существовал лимит: через три месяца их отправляли домой, считалось, что допустимую дозу радиации они уже получили. Но у нас — у 1500 срочников — выбора не было. Я провёл в зоне девять месяцев, с мая по декабрь. Когда находишься там так долго, страх постепенно исчезает, а на его место приходит апатия.

— Чем закончилась ваша девятимесячная служба в зоне?

— Однажды к нам приехал высший командир, и я разговаривал с ним без всякого страха или почтения. Сначала он даже не понял, кто я такой, потому что погоны на форме уже совсем выцвели. Я прямо сказал ему в лицо: «У меня гипертония, и мне уже всё равно. Ваши офицеры через полтора месяца плачут и просятся домой, а мы здесь уже девять месяцев». Только тогда он осознал серьёзность ситуации. Реакция последовала мгновенно: через пять минут мы уже были в вертолёте, который доставил нас обратно в часть, и я продолжил службу. Ликвидаторов домой перевозили в специальных вагонах отдельно от гражданских — нас считали «заражёнными людьми».

— Как проходило восстановление после возвращения домой?

— Когда я вернулся, мне ещё не было и 25 лет, но организм был полностью истощён. Когда система начала рушиться, о нас просто забыли.

Сначала помогал Немецкий Красный Крест — присылали препараты для выведения тяжёлых металлов, которых у нас тогда не было. Вскоре после этого я попал к доктору Барсу, и началось четырёхлетнее интенсивное восстановление. Я подписал договор и согласился участвовать в медицинских исследованиях, где изучали влияние радиации и искали способы лечения. Фактически я стал подопытным, но благодаря самоотверженности врачей исследования оказались успешными и помогли мне восстановиться. 26-й корпус больницы Страдиня стал главным местом поддержки для участников этих исследований — ликвидаторов Чернобыля.

Сегодня у меня своя философия: если после пятидесяти у тебя ничего не болит — значит, ты уже мёртв. А у меня болит. И это значит, что я жив и победил.

— Пытались ли вы позже поддерживать связь со своими сослуживцами?

— Сначала мы переписывались, поддерживали контакт, но со временем связь постепенно оборвалась. Однажды во время рабочей поездки на Кавказ я навестил одного из своих сослуживцев. Радиация разрушила его здоровье и всю жизнь. Не всем удалось вернуться и заново наладить свою судьбу после пережитого.

— Что думаете о популярном американском сериале HBO «Чернобыль»?

— Это не та реальность, в которой мы жили девять месяцев. Иногда даже становится страшно: люди насмотрятся таких фильмов и подумают, что мы, очевидцы, рассказываем что-то неправильно. Кино никогда не сможет показать всё так, как это было на самом деле.

— Какие выводы вы делаете сегодня? Научился ли мир чему-то после этой катастрофы?

— Тогда нам повезло, что станция лишь «чихнула». Если бы она начала «кашлять», последствия были бы невообразимыми. Свою работу мы выполняли с огромным чувством патриотизма, но сегодня многие уже даже не знают, где находится Чернобыль и что там произошло. Это первый раз, когда я так открыто об этом говорю. Позже я снова бывал в тех местах. Сейчас там настоящий рай — потому что там нет людей. Природа сама себя восстановила и доказала, что Земле без нас лучше.Пока перед глазами у людей будет только прибыль, а не мораль, мы рискуем однажды снова получить подобный «подарок». 

Мы были там и делали всё это ради того, чтобы дети смеялись и птицы пели. Чтобы продолжалась жизнь. Это тяжело, но я верю, что чувство единства возможно и сегодня.